музейный центр
площадь мира
красноярск
museum centre
peace square
krasnoyarsk

Не только жители Красноярска на протяжении 30-ти лет наблюдали за жизнью здания и становились зрителями и участниками событий внутри него, но и сам музейный центр всматривался в город и горожан. Юбилейная выставка ставит перед собой парадоксальную задачу – попытаться рассказать о том, что же повидал музей за время своей жизни. Очарованные замыслом Вима Вендерса в фильме «Если бы здания могли говорить», авторы экспозиции уверены, что зданию Красноярского музейного центра тоже необходимо дать возможность высказаться, ведь и ему есть, что рассказать.

В экспозиции зрителям будет предложено посмотреть на все, что происходило вокруг и внутри Красноярского музейного центра с точки зрения архитектурных пространств – на изменения музейных залов, путешествия главных жителей, попытки влезть в подполья и интервенции на площадь Мира, а также услышать, что же за это время стало «известно стенам».

С «трудностями перевода» с архитектурного языка на человеческий помогут справиться фотографии, архивные документы, художественные наброски, звуковые записи и воспоминания, экзистенциальные опыты общения со зданием давних и новых друзей музея.

Выставка ставит перед собой задачу не только вспомнить былое, но и прочертить перспективные линии развития в будущее, которое будет связано как с очередной реконструкцией самого здания, так и с продолжением концептуальных замыслов институции.

Куратор – Александра Ситникова.

О чем с вами говорит здание музея? 

Отвечает искусствовед Мария Тарасова: «С тех пор как я поговорила с Арэгом Саркисовичем Демирхановым, я точно знаю, о чем говорит здание культурно-исторического музейного комплекса – и оно уже никогда не будет говорить со мной ни о чем другом. Архитектор рассказал о том, что большие и малые ступени, которые спускаются на набережную, – это своеобразные театральные ряды, и тогда здание – и театр и идеальный зритель. А вот зрелищем и идеальным представлением является природа – река Енисей, отроги Саян. И здание слышит эту природу, смотрит на нее и говорит с ней. И со мной оно говорит о том, что слышит. Поэтому каждый раз, когда я вижу здание музея, я слышу эхо столбов, этих камней и скал причудливой формы. Оно говорит мне о горах. При этом здание динамично, оно словно делает поворот с водными потоками Стрелки и поэтому оно говорит мне и о реке. И вот так я слышу диалог здания с природой. 

Мне кажется, что это здание хорошо организует окружающее пространство. То есть оно одновременно ставит на берегу энергетическую городскую точку, а с другой стороны оно начинает диалог с окружающим природным пространством. И вот эта свобода окружающего пространства, в диалоге с которым находится здание, кажется, делает его уникальным. Градостроительство очень часто ведется по принципу баланса между унифицированной застройкой и уникальных центров – уникальных зданий, которые собирают городские магистрали. И вот здесь уникальным образом соединены не только городские, но и водные магистрали. То, что оно умеет, и у него получается, центрировать эти потоки, которые здесь были до того, как здесь появился человек, – делает его уникальным в городской среде. 

Ели говорить о внутреннем пространстве, об интерьере, то меня изначально с первого посещения это здание привлекло своей оригинальностью. Я ни о каком давлении или холоде сказать не могу, я не испытывала этого в отношении музея. Это увлекательный лабиринт. Когда мы делали фильм о музее, движение внутри мы простраивали как жизнь человека. Действительно, эта схема присутствует в музее – модель эталонной личности изначально в советское время была связана с конкретной персоной. Ленин в культуре 80-х годов имел статус идеального человека, образца, на которого ровнялось всё общество, каждый человек. И он не потерял статус идеального человеческого существа, несмотря на крушение советских идеалов к 80-м годам. История человека, когда из темноты первых залов, движение в светелку, выход на свет, чередование темных и светлых, выходишь в открытое пространство, окна, идешь по галерее. Демирханов рассказывал, что окна им были задуманы как глаза, здание как живой организм, оно растет, представляет эволюцию человека, представляет свой путь, движется. Мы представили это движение внутри как путь человека во внутреннем мире. И нам показалось, что если антропный принцип присутствует в здании изначально, то его можно вынести за пределы советской системы идеалообразования и соотнести с человеком вообще. Я лично давления советского идеологии в этом здании не чувствовала никогда. Мне всегда оно казалось интересно придуманным. 

Вообще, значение Федирко для Красноярска переоценить нельзя. Он эти пустые лозунги о превращении Красноярска в культурный центр сделал правдой. Создавался ведь целый ансамбль зданий, в который входил концертный зал, большой, малый, соединены были специальным мостом с культурно-историческим центром. В этот концертный зал с потрясающей акустической системой с залом, который был задуман для демонстрации цветомузыки, были совершенно авангардные технические решения. В этот концертный зал был приглашен дирижер мирового уровня Иван Шпиллер, был создан филармонический оркестр, был создан этот музей. Поэтому, безусловно, человек широкого, всероссийского, мирового мышления, - он ведь проектировал не провинциальный культурный город, не сибирский далекий город, а культурный центр, и он знал, какие опорные точки расставить на карте. Создан был этот оперный театр, совершенно прекрасное белоснежное здание, с гостиницей «Красноярск» у Демирханова была идея ступенчатого выхода к реке. 

В этой связи я уверена, что этот музей создавался не как оплот социализма или коммунизма, доживающего свои последние дни. Это был интересный культурный феномен. Это был последний ответ и попытка удержать то, что ускальзывало. В связи с тем, что это было время перестройки, я считаю, что был сделан заказ такому архитектору, который видел культурный центр единым целом – вместе с музыкой, скульптурными, изобразительными произведениями. Я думаю, что это создавалось и как музейное пространство, образовывающее человека и как архитектурный объект. С теми достоинствами, о которых я сказала раньше. Это очень органично самому красноярскому ландшафту. Это здание - своеобразное эхо самой красноярской природы. Я думаю, что главным экспозиционным объектом в этом здании была и остается на сегодняшний день архитектура. Оно само [здание] главный экспонат. 

Мне кажется, что этот музей достаточно легко и непринужденно стал музеем современного искусства благодаря опережающим свое время архитектурным находкам. Это здание выглядит современным сегодня. Оно не является репрезентантом архитектуры прошлого, несмотря на то, что оно вроде как было связано с историей. Оно само очень хорошо связано на самом деле с настоящим и даже будущим. Я думаю, то, что оно готово к трансформациям заложено в его архитектурной сущности. То, что оно динамично, как трансформер выглядит, это авангард сегодняшнего дня – здания-трансформеры. Я думаю, что современность самого здания определяет его готовность работать с современным искусством и внутри и снаружи». 

О чем с вами говорит здание музея? 

Отвечает директор музея Мария Букова: «Мне всегда казалось, что это очень чужеродный городу объект, даже когда я еще училась и приходила на редкие выставки. Нет в нем этой красноярской простоты или понятности. На мой взгляд, то, где оно расположено, это большая черная дыра. Даже когда ты проезжаешь мимо большой дороги вдоль Енисея – она уже застроена, ты не видишь никакого Енисея, вся лощина загорожена жилыми и торговыми домами. У этого здания вроде как была претензия, чтобы общаться с рекой и окружающее пространство тоже – навесные балкончики у реки. Оно врезалось агрессивным контуром в это пространство. Но в то же время оказалось, что Красноярск его поглотил. Так же, как он и поглощал все мало-мальски эпатажные события, если взять, к примеру, историю современного искусства, которая здесь в Красноярске должна была развиваться. 
Современное искусство не стало здесь бомбой, которая бы позволила Красноярску превратиться в Пермь или Екатеринбург. Это здание сегодня работает в большей степени вовнутрь себя. Мне кажется, только один человек знает всё досконально об этом пространстве – это Виктор Шмидт, а все остальные никогда не узнают музей. Это огромная верхушка айсберга, непонятно, что у него там внизу, есть ли там что-то. Какова задача этого музея исходя из внешнего облика и внутреннего пространства – черт его знает. Никогда оно не показывает прямых и понятных вещей посетителям, сотрудникам, оно всегда из-за угла смотрит на тебя. Никто не может представить себе в целом, как это здание выглядит, ты постоянно видишь какой-то его фрагмент. И потом удивляешься, что есть еще переход, лесенка какая-то. Никакой целостности оно не создает. И это на самом деле парадоксально. Потому что его функция была – показать целостность, мощь и незыблемость идеологии, оно строилось как филиал музея Ленина. Материалы были взяты правильные – гранит, мрамор, то, что про вечность и незыблемость. Архитектура тоже про вечность, незыблемость, упорядоченность, горизонтали, вертикали – всё четко и ясно. А на деле – ничего непонятно, ничего не ясно. Ты никогда не встретишь главного героя этого музея – если это Ленин, то это не так. Если это современное искусство – это тоже не так. Здесь нет главного героя. 

Я его побаиваюсь. Кто-то поговаривает, что здесь есть некие духи – но я в это не верю. Что у музея есть мистическая власть, он притягивает и не отпускает или, наоборот, кто-то хотел прийти, но его музей не принял. Я до сих пор не объяснила себе, что это. Нет главного героя, нет навигации, потому что ее просто здесь быть не может. И, кажется, что нет никакого линейного пути – хотя по ленинской истории он должен показывать нормальный линейный путь, вот тебя приняли в пионеры, и вот ты шел до экспозиции про славное советское будущее, - но нет. Даже сегодня, если брать Красные залы, там тоже посетитель двигается наоборот – оба входа от 1917 до 1924 года равнозначны».

О чем с вами говорит здание музея? 

Отвечает Виктор Владимирович Шмидт, который работает в музее уже 37 лет – как раз с того момента, как музей начали строить. Виктор Владимирович знает о музее, наверное, все. Публикуем часть его рассказа об истории музея: 

«Вопрос был только по купольной части, а формы остались те же самые. Внутри, единственное, по ходу перепроектировали. По первому проекту, когда входишь в аванзал, не было козырька. Приехали ленинградцы, зашли в здание и – упали сразу. Входят, смотрю, что-то зашушукались, - ну, думаю, сейчас выдадут что-то. И точно. Потому что входишь – и попадаешь сразу в большущий объем. Они это поняли, что промах получился, и после этого через месяц появился проект козырька. Пришлось помучиться с ним. 

Музей – своего рода второй дом. У строителей же такая планида – они построили здание и ушли. А тут получилось как, я его строил, выходили на сдачу, предложили перейти сюда – ситуация была такая, что надо было, хотя на стройке можно было карьеру сделать, — но я согласился. И получилось, я сразу же перешел сюда его эксплуатировать. Построить здание это одно, а внутри нужно еще доделать экспозицию, насытить нестандартным оборудованием, а у нас его не одна сотня наименований, и всё это делалось у нас в крае, а не где-то. Мы сделали нестандартное оборудование, экспозицию, и потом пошло поехало. 

Демирханов ставил музей как своего рода монолит, глыбу. Столбы напротив - эти объемы, кубы, массивы он перетащил на этот берег. Мавзолей это ведь тоже куб. И у него были такие ассоциации. Первоначальная задумка у него была – отделать его весь гранитом. Но это очень дорого и трудоемко, поэтому потом переиграли. Были варианты отделать алюминиевым листом – было бы вообще плохо. И остановились на штукатурке. Ездили в Питер, возили специалиста учиться делать штукатурку. Я по натуре человек такой – чем сложнее, тем интереснее (смеётся). 23 мая будет 32 года, а если прибавить 5 лет стройки – получится 37 лет, как я работаю здесь. Работа у нас интересная, кипучая, у нас всегда всё живет. Никогда не было скучно». 

О чем с вами говорит здание музея?

Отвечает сотрудник музея Вера Николаевна Потылицына, которая работает здесь с момента создания: «Для меня оно никогда не было холодным, монстром. Всякое говорили – мавзолей, Бастилия, чисто внешне, глядя на здание. Для меня оно никогда не было таким. Может, потому что изнутри знаешь здание. Мне кажется, это тёплый дом, где я работаю столько времени. Сравнивая, по прошествии стольких лет, – это была работа, о которой можно было только мечтать. Когда Пётр Николаевич Мешалкин приезжал: «Ну, ты знаешь, я, наверное, позову тебя работать в Красноярск». И я понимаю, что если позовете, то только если мраморные полы мыть (смеётся).

В 1983 году меня пригласили на собеседование. И не было страха. Я была в ЦМЛ, в филиалах была, я знала – какой это глобальный материал. Почему-то страха не было все равно. И может быть, потому что было общение с этой командой, художниками, монтажниками, строителями, было человеческое отношение, в том числе к самому зданию. Что это нормальное, живое существо. 

Казалось бы, когда мы начали заниматься современным искусством, когда все первые этажи, кроме Красного зала, превратились в другие выставки и просто в экспозиционные площади – вроде не сильно и жалко было. Раньше было, конечно, строго, чисто, новенько и красиво». 

О чем с вами говорит здание музея?

Отвечает архитектор Алексей Мякота: «Здание очень молчаливое. Это как Астафьев. Как писатель, как глыба. Оно такое, как эта глыба, стоит, но сегодня потерялось это. Я не знаю, сменилась эпоха, время, или ему не о чем сказать, или оно стесняется говорить. Такое чувство, что эта скала, которая раньше была очень насыщенна для меня, через какие-то прорези, ходы – оттуда шло. Сегодня в городе я не понимаю своего ощущения, но оно как заткнулось темное. Для меня важно было то, что там происходит, выплески наружу, не ощущаешь, что они куда-то дальше двигаются. Мне кажется, оно всё сильнее и сильнее замыкается, темнеет. Становится скалой, консервируется. Вот мое ощущение этого объекта сегодня. А раньше почему-то оно говорило. Не знаю чем, но через эти щели, форму – тогда она была новой, отражала интересные архитектурные ходы»

О чем с вами говорит здание музея?

Нам ответил случайный посетитель музея Александр Куражий: «За этим тридцатилетием музейного центра легко не заметить другой юбилей. Ровно 20 лет назад в апреле 1997 года я впервые посетил это здание. Тогда мы с отцом пришли на выставку двигающихся динозавров, когда-то такое в Музейном центре бывало и довольно часто.Поскольку эти резиновые ящеры нас не особо впечатлили, мы пошли бродить дальше по музею. В общей сложности ходили по нему несколько часов. Были довольно разные удивительные, если смотреть из 2017 года, вещи. Например, выставка «Полтергейст», когда ты должен был передвигаться в темноте по какому-то дощатому настилу и слушать рассказы о привидениях, паранормальных явлениях, скрипы, шорохи, из темноты светились красные глаза и что-то там шевелилось.
Гораздо сильнее «Полтергейста» меня, тогда 10-летнего, поразило само здание КИЦа – тогда еще культурно-исторического центра, которое мне показалось совершенно иррациональным, непостигаемым. Мы бродили кругами, куда-то выходили, все эти лестницы, переходы. Всё было очень-очень странно и удивительно.
Это ощущение с последующими посещениями музея только укреплялось. Я думаю, что на первые музейные ночи я ходил именно для того, чтобы иметь возможность беспрепятственно бродить, шататься по музею, чтобы никто не имел права в этот момент меня остановить. Такое непрекращающееся движение. Можно было ходить, прокладывать новые маршруты, не пересекающиеся. И это очень мне нравилось и, наверное, нравится до сих пор.
Более того. Потом часто у моих снов был похожий мотив, когда я брожу по какому-то зданию кругами. Начинается на одном этаже, потом чердак, подвал. И всё это по нарастающей. И думаю, что немалую роль в этом сыграл как раз Музейный центр. Если бы не он, не это здание, мои сны наверняка были бы другими».